Знакомства сосновый бор анна повар

Знакомства в Сосновом Бору: поиск серьёзных отношений, спутника жизни и второй половики

знакомства сосновый бор анна повар

Это инженеры и врачи, повара и официанты, строители и продавцы. Все они очень нужны . Сосновый Бор, Копорское шоссе, дом 4. Контактный. Найди новых друзей в городе Сосновый Бор уже сегодня! Знакомства без регистрации для серьезных отношений и создания семьи. питанием и частичной оплатой. Сбор и заготовка ягод/грибов, помощь по строительным работам (для мужчин). Есть оплачиваемые вакансии повара и .

Привычка была у него мызгать, и до того другой раз надоесть отцу в дороге, что тот закричит: Все эти привычки он усвоил в Москве, где был некоторое время в извощиках. В дороге у Мосея наверно что-нибудь да случится, без этого ни одна поездка не обходилась: На облучке не мог он сидеть смирно, все ерзал с одной стороны на другую, сто раз выдернет из-под себя кнут, стегнет лошадей, опять спрячет и.

В двух вещах сходился он с Поликарпом: В первом оба были совершенно одинаковы, во втором была некоторая разница. Поликарп до страсти любил сочни, которые пеклись у нас по праздникам на кухне, очень большие, с тарелку величиной, довольно толстые, пресные и почти совершенно без масла. Поликарп съедал таких до сорока штук в один присест. Мосей души не чаял в пареной брусники с толокном. За это кушанье он что угодно готов был сделать; бывала над ним вся дворня трунила: Ну, вот ему и надавят в чашку с брусникой мух, и он ест, как ни в чем не бывало.

За это лакомство переплывал он Шексну взад и вперед два раза не отдыхая; а река у нас около ста сажень шириною. Был у Мосея сын Алексей; сек он его чуть не каждый день, сколько попало, чем попало и почем попало за всякую малость; и в то самое время, как Алешка пляшет, бывало, от боли, Мосей достанет из кармана пряник или бублик, подаст ему и, поглаживая по головке, уговаривает: Садовник Илья, всею фигурою, резко запечатлелся в моей памяти.

На ногах светло-синие крашенинные шаровары и громадные башмаки на босу ногу. Когда ни прибежишь, бывало, в огород или в сад, Илья уж непременно там, сидит между грядами, и вечно без шапки; но не думайте, чтобы уже он был так старателен: Как теперь слышу мамашин голос в саду: Вслед затем все его огромное туловище показываюсь из-за гряды; корзинки, конечно, спрятаны в траву и сам он роется в земле.

Поликарп и Мосей были пьяницы, слов нет; но Илья был архи-пьяница, пил запоем, подолгу. Что с ним ни делали, как его ни наказывали, ничего не помогало, Илья так до самой смерти и остался неисправимым. Ко всему этому он имел привычку заедать запах водки чесноком; вследствие чего приближение его было слышно на значительное расстояние, и говорить с ним близко было просто невозможно. Как только он приходил в прихожую, то тотчас распространял от себя запах, точь-в-точь такой, как в кабаках. Если бы не его жена Варвара, которая была сначала ключницей, потом любимою мамашиною горничною, то, мне кажется, Илья давно был бы сдан в солдаты.

Еще припоминаю маленькую, небритую фигуру старика лакея Игнатия Абрамыча, он же был у нас и портной; но его уже едва, едва помню и то только потому, что у меня до сих пор остался тот страх, с каким я заглядывал в дверную скважинку, перед тем, чтобы пробежать лакейскую, там ли Игнатий Абрамыч: Я же, прижимаясь к стене и защищаясь ладонью, пробегал мимо него насколько возможно. В Пертовке, по большим праздникам, как например Кузьмы-Демьяна, Фрола и Лавра, для дворовых людей устраивалось особое угощение и как в деревне крестьяне варили пиво, то и у нас тоже варили.

Папаша, свыкшись с тою мыслью, что пьянство ему не искоренить, смотрел в такие праздники на подгулявших сквозь пальцы, и даже в некотором отношении сам поблажал. Так, например, пива варилось у нас столько, что вся дворня могла им и без водки напиться. На дворе перед господским крыльцом бабы расставляют длинные столы из людской кухни.

Стряпуха кухарка Ульяна, грубая и очень некрасивая, с утра и до вечера ругавшаяся с дворней, с недовольным видом раскладывает на столах полубелые пироги с пшенной кашей и творогом.

Ломти черного хлеба пальца в два толщиной тоже разложены по столам. По утоптанной узенькой тропинке, ведущей от погреба к дому, повар Михайло, вместе с сыном Ванюшкой, с озабоченным видом тащат ушат с пивом и ставят на середину стола.

За ними спешит толстая ключница Анисья Романовна с железной ендовой род большой чаши с рыльцем в руках. Все они теперь без шапок толпятся около столов.

Знакомства в Сосновом Бору: поиск серьёзных отношений, спутника жизни и второй половики

Папаша выходит на крыльцо и здоровается с крестьянами. Впереди всех я вижу старосту Алексея, высокого худощавого мужика с темными кудреватыми волосами и очень симпатичным лицом.

Его черный суконный кафтан порыжел от времени и казался коричневым. Подпоясан он красным шерстяным кушаком. Как я себя помню, так и старосту Алексея, так как он ежедневно являлся к папаше за приказаниями, причем, дожидаясь в лакейской, держал свою огромную поярковую шляпу обеими руками у живота.

Из шляпы всегда торчал засаленный ситцевый платок. И так как, во время разговора с папашей, Алексий находился несколько в согнутом положении, поэтому и шляпа его приходилась очень низко. Хорошо помнится мне, что я с братом Алешей часто подбегали в такие минуты к старосте и, приподняв со дна шляпы платок, заглядывали, нет ли там чего под ним, так как Алексий нередко приносил нам из дому гостинцев: Приносил он нам это не в кармане, а так прямо в шляпе на голове, заложив их платком.

Позади Алексия старосты стоят другие представители пертовских домохозяев; ближе всех Яков Трифанов, среднего роста, с черными с проседью волосами и небольшой бородкой.

знакомства сосновый бор анна повар

Говорил он бабьим тягучим голосом, причем шепелявил. Любил выпить, и по праздникам всегда был навеселе. Яков умел хорошо ловить рыбу и когда папаша спрашивал у него крупных стерлядей, то Яков, отмеривая правой рукой на левой четверти полторы, восклицал: Рыбы, короче семи вершков, считаются подмерками и ценятся дешево], ей-Богу подмеочек хибинька, нет кхупной, нет!

Иногда же он сердился, и приказывал старосте Алексею наказать Якова на конюшне, тогда Яков бросался перед папашей на колени и кричал: Рядом с Яковом Трифановым стоит Иван Оборин, самый высокий мужик во всей деревне, с длинной русой бородой и выпученными глазами.

Голоса его я не помню, так как Оборин больше молчал. По праздникам всегда напивался и вступал в драку, преимущественно с посторонними мужиками: Оборину на моей памяти неоднократно проламывали голову кольями, поленьями и чем попало. Иван Оборин был велик и силен, поэтому я представлял себе в лице его Еруслана Лазаревича, о котором нам няня иногда рассказывала.

Поликарп, Мосей, Илья, ткач Савелий и несколько других, всего человекстолпились тут же, около столов, но держатся отдельно.

Вот барин уходит в комнаты и картина на дворе изменяется. Первым приступает к пиву староста Алексей. За старостой приступает к пиву с сияющим лицом Яков Трифанов. Но только что Яков взялся за ковшик, как с господского крыльца стремительно спускается повар Михайло. Лицо по обыкновению сумрачное, живот повязан белым фартуком. Как бы мимоходом, не нарочно, подбегает он к Якову, почти вырывает у того ковшик и, воскликнув: За ним пьют остальные мужики, они как гости пьют раньше дворни.

Дворовые же стоят и тоскливо дожидаются, когда дело дойдет до. Последним из мужичков берется за ковшик Иван Оборин.

Новый год в стиле «Оскар»

Дворовые гурьбой теснятся к ушату. Я любил смотреть, как они пьют, а потому подвигаюсь ближе к. Очевидно, вся дворня знала, насколько Мосею было тяжело дожидаться очереди. Мосей не заставляет себя упрашивать: Наливает ее полную из ушата, и обхватывает ладонями. От удовольствия что ли, слегка поводит спиной; оттопыривает губы точно насос какой и, поднесши сосуд ко рту, сдувает пену и, не взглядывая ни на кого, принимается пить. Пьет долго и без отдыха.

Стоящие рядом даже не смотрят на него, зная хорошо, что Мосей не скоро отступится, а только вздыхают, кашляют и изредка переглядываются. Он крепко зол в эту минуту на Мосея. Действительно, мне маленькому даже страшно становилось в такие минуты за Мосея.

Худощавенький, плюгавенький в сравнении с другими, Мосей выпивал пива баснословное количество; мне все казалось, что живот его разом лопнет и окатит нас всех пивом. А Мосей все пьет и пьет. Мосей вероятно решил в душе допить всю ендову. И он уже к концу подходит, уже ему наклонять ее приходится. Покончив таким манером, он не дотрагивается ни до пирога, ни до мяса, а прямо направляется на сеновал, где стоят экипажи и, забравшись в одну из кибиток, укладывается поудобнее и засыпает.

Очередь пить за ним; он боится осрамиться против Мосея, но тоже берется за ендову толстыми, мозолистыми руками и, прошептав: За Поликарпом пьет Илья. Он пьет так же, как и Поликарп, с передышкой. Причем несколько раз откашливается своим басистым, как из бочки, голосом, достает берестяную тавлинку из-за голенища, нюхает, опять откашливается и опять пьет. Он несколько раз чередуется с Поликарпом, и до тех пор оба возятся около ушата, пока не кончают до дна, после чего, обнявшись, уходят пьянствовать по деревне.

Детские комнаты наши, как я уже сказал, помещались внизу. В одной из них, на лежанке, любила греться старушка няня. Истопит она лежанку так, что нельзя дотронуться, и взберется на нее, да еще голой спиной уляжется и охает и зевает и крестя рот, приговаривает: Мамаша редко заглядывала на нашу половину; появление ее у нас обыкновенно случалось по вечерам, когда нас укладывали спать и напоминало мне впоследствии появление директора гимназии в классах.

Как там кто-нибудь из учеников предупреждал о приходе, и учитель с подобострастием вставал с кафедры для встречи, так и тут, которая-нибудь из горничных извещала няню, и та суетливо начинала прибирать все, что попадало ей под руку, и уговаривала нас смирно лежать.

Мы притворяемся, что спим, я чуть-чуть щурю глаза и со страхом вижу, что входит мамаша. На ней ситцевое платье с синими крапинками, на голове знакомый мне беленький шелковый платочек, в руках зонтик. Няня, в свою очередь, любила нас без памяти и всячески скрывала все наши шалости и проказы. Когда она только спала — вот это составляешь секрет для меня до сих пор; когда бывало ни проснешься, только закричишь: Испить не хочешь ли? Как сейчас вижу эту кружку, с обломанной ручкой, трещиной во всю длину, перевитую желтоватой берестой.

Няня очень любила нюхать табак. У нее был берестяной бурачок. Бурак этот служил предметом вечных ее розысков; как только захочет нюхать, давай искать: Ее так и звали люди табачницею. Четверо старших братьев были уже давно в корпусе; между тем, как я с братом Алешей подрастали в деревне.

Жил я с ним дружно, но это не мешало нам драться чуть ли не каждый день. До чего, до чего мы дрались! Ну точь-в-точь как петухи сцепимся, и кровь из нас так и сочится, как из петухов, только вместо гребешков у нас страдали носы.

Достаточно было кому-либо из гостей или из своих подразнить: Драки происходили где-нибудь в углу, втихомолку, так как папаша не терпел этого; заслышавши его шаги, мы тотчас же мирились, целовались и из злейших врагов становились лучшими друзьями; но, случалось, отец заставал нас врасплох, тогда дело кончалось плачевно: Подпрыгивая, умоляя, бежим мы за ним, хватаем за рукава и забегаем вперед, останавливаем и не даем ему ходу: Затем выдергивает по пути из веника несколько самых гибких прутьев, очищает сухие листочки и ведет в прихожую, где и начинается расправа.

Раньше достается Алеше, как старшему, но это для меня еще хуже, так как я должен смотреть на его мученья. Отец производил эту операцию прехладнокровно: Глядя в эту минуту на Алешу, я, со слезами, отплясываю трепака и целую папашу; называю его всеми ласковыми именами, какие только приходят мне на память.

Но все напрасно; покончив с Алешей и стегнув его еще на прощанье нисколько раз, в то время как уже тот уползает от него на карачках, отец берется за меня и производить то же. Получив, как и Алеша, вдогонку несколько ударов по чем попало, и поерзавши несколько секунд больным местом по холодному полу для облегчения, я с плачем убегаю в детскую, придерживая обеими руками незастегнутые штанишки; няня с воем встречает, обнимает меня и немедленно свидетельствует побитые места, причем восклицает: Накосе, смотри, как зарумянилась, и старушка плачет от жалости.

Все лето мы проводим с Алешей на дворе; проснувшись и напившись чаю, бежим прежде всего на конюшню, осматриваем лошадей, оттуда отправляемся в каретник, забираемся на козлы какого-нибудь экипажа, привязываем к оглоблям веревочку и, помахивая веревочным кнутом, с криком начинаем нескончаемую поездку.

Надоело это — бежим в обгонку на речку купаться, по дороге к нам пристают дворовые мальчики, и мы все вместе, друг перед другом, стараемся скорее раздеться, разбрасываем по пути сапоги, платье, фуражки, так что последнее расстояние перед речкой бежим нагишом, и затем, с шумом и смехом бросаемся в воду; тут уж крику и радости не оберешься: Пробыв некоторое время в воде, вылезаем на берег и начинаем голыми руками копать ямки, причем стараемся докопаться до воды.

Выкопав одну, начинаем другую, третью, пока не наскучит. После этого валяемся по берегу в сухом, теплом песке, как повар валяет котлетки в сухарях, и затем опять бросаемся в воду. Так шалим до тех пор, пока нянька не уводила нас обедать. Очень любили мы стрелять из самострелов и у каждого из нас было их по несколько штук. Стрелки делал нам ткач Савелий. Придем к нему в ткацкую и просим: Вот выбегаю я на двор с натянутым самострелом, кладу стрелку в желобок и кричу брату: Эта ловля состояла в том, что бралась верша и опускалась на дно речки, в самом узком месте; промежутки между вершей и берегом заваливались чем попало, дерном, щепками, прутьями; затем мы заходили за полверсты вверх по течению и начинали оттуда бить по воде дощечками, насаженными на длинные шесты; это орудие и называлось ботало.

С каким трепетом и ожиданием приближались мы к верше, с каким усилием начинали бить по воде; ну; положительно можно было думать, что верша будет полна рыбы. Добрались, — приступаем вытаскивать, наперерыв каждый из нас суется первый взглянуть на результат. Вот показалась верхушка верши, пока кроме тины ничего не видно — дальше будет; уже середина видна — ничего нет, на дне будет; вот и дно — на дне два больших речных таракана и одна улитка; щучек, которых мы так ожидали и которых видели в речке, не оказалось.

Но эта неудача нисколько нас не смущает и не отбивает надежды; отправляемся вторично, и на этот раз удается поймать двух щучек, вершка в два, три длиною.

Боже мой, сколько радости, с каким торжеством несем их на кухню, с какою гордостью подаем их повару Михайле, но каково же наше огорчение, когда Михайло, вместо того, чтобы похвалить, взглядывает сердито на нашу добычу и, не сказав ни слова, бросает рыбки кошке; та хватает их, и ворча и мурлыкая, сначала рысцой, а потом галопцем, галопцем, загнувши хвост в виде вопросительного знака, убегает в подполье, а мы с плачем бежим жаловаться няньке.

Зимой уже нам не было того приволья, и все удовольствие заключалось в катании с гор на корежках. Корежка просто корыто, на дно которого приделывалась скамеечка; к носу корыта мы привязывали веревочку, чтобы таскать его; дно корыта обмазывалось навозом, обливалось водой и обледенялось. Если только позволяла погода, катались с утра и до сумерек, так что няня с трудом уводила нас домой. В долгие зимние вечера мы играли в большой зале, где становили гуськом 5 или 6 стульев, продевали между спинками веревки и привязывали их к переднему.

Стулья, разумеется, изображали лошадей, задние же два покрывали разными платками, шалями и устраивали род шалаша, что представляло экипаж; мы заберемся туда, дергаем за веревки, стулья, шумим, стучим, машем кнутиками и так целый вечер. По вечерам случалось, когда отец бывал в духе, то брал гитару и пел. Любимою его песнью была: Братья рюмки наливайте, Все до капли выпивайте, Осушайте в рюмках дно.

Пел он тоненьким тенорком, с большим чувством и любил, чтобы ему подпевали; поэтому когда он пел, то мамаша тоже старалась попасть ему в тон, хотя это и редко ей удавалось, и она вскоре отставала; тогда отец сердился и говорил: Не мало радостей доставлял нам также разносчик Семен, который ежегодно перед Рождеством приезжал к нам в деревню, с несколькими возами красного товару и проживал у нас дня по три, по четыре.

Семену было лет под 40, маленького роста, полный, краснощекий, с маленькой русой бородкой и с подстриженными в кружок волосами. И до обеда и после обеда он показывал свои товары, раскладывая их в зале на полу. Его суровый приказчик, высокий, с черной бородой, то и дело вносил и выносил тяжелые лубяные ящики, затянутые бечевками. Мамаша все эти дни проводила в рассматривании платков, шалей, ситцу, материи, прошивок, кружев, полотенец, шерстей, канвы и всего того, что касалось рукоделия и нарядов.

Мы бегаем тут же, шалим и поглядываем, скоро ли Семен покажет нам обещанные игрушки. Вот принесли один ящик; открыли его, ах радость, сколько тут дорогого для нас: Мы обступили ящик и роемся, Семен, хотя и занят другим делом, но не забывает, от времени до времени, искоса поглядывать, чтобы мы чего-нибудь не затащили. Горничные девушки, старые и молодые, густой стеной окружили товары, и сначала несмело, выглядывают друг из-за друга.

Хозяин ловко развертывает перед ними интересные вещи. Она сидит на мягком сафьянном кресле, очень низком; Варюша и Лиля ползают перед ней на коленках и поочередно показывают ей то то, то другое. Мамаша смотрит, отбирает несколько мотков и откладывает в сторону — так проходит день. Череповце на попечении одной нашей короткой знакомой, старушки помещицы, Анны Ильинишны, которую мы очень любили. Теперь, право, как вспомнишь, точно во сне промелькнули все эти знакомые лица.

Когда начнешь поглубже вдумываться, припоминать подробности лица, манер, одежды, всю обстановку квартиры, где мы когда-то жили, так тебя начинает обхватывать какое-то странное чувство. Что-то хорошее, теплое распространяется по телу, и чем дальше вдумываешься, тем большие припоминаешь подробности. Вот хоть бы и Анна Ильинишна, какая была видная барыня!

Лет шестидесяти, росту выше среднего, довольно полная, голос имела звонкий, лицо красивое, вселяющее уважение. Верхняя губа подернута черными усиками, очень заметными; волосы на голове совершенно седые, почти белые и закалывались сзади большой черепаховой гребенкой с различными фигурками.

Гребенкой этой я часто любовался, когда она лежала на туалете. Под волосы, что на висках, Анна Ильинишна подкладывала кругленькие, черные подушечки в виде сосисочек, заостренных с обоих концов. Подушечки эти так старательно прикрывались волосами, что совершенно оставались невидимы для постороннего. Левую руку Анна Ильинишна постоянно держала в кармане, где хранились ключи от множества комодов и шкапов. Ходила очень скоро и здоровьем обладала крепким.

Квартировали мы на главной улице, в доме купчихи Пустошкиной и занимали весь нижний этаж, в верхнем же помещался уездный земский суд. Вследствие такого близкого знакомства с судом, в моей памяти, до сих пор, свежо сохранились некоторые обряды тогдашнего судопроизводства.

Так как старушка Анна Ильинишна была женщина очень почтенная и с хорошими средствами, поэтому уездное начальство готово было беспрекословно исполнять малейшее ее желание. В то время уездным судьею был Иона Матвеич Кирьяков, ее короткий знакомый. Как теперь помню, Анна Ильинишна, выведенная из терпенья пьянством нашего кучера, Поликарпа ей, конечно, были предоставлены моими родителями, на время своего отсутствия, все права и преимущества над прислугой посылает горничную Настю наверх, в суд, с наказом: Иона Матвеич немедленно же является, в зеленом форменном мундире с бронзовыми пуговицами, запыхавшись; толстый-претолстый с отвислым бритым подбородком.

знакомства сосновый бор анна повар

Целует старушке руку, та в ответ чмокает его в лоб. Проспавшись, Поликарп бросается старушке в ноги: Поликарп грустный отправляется наверх, в сопровождении той же Насти.

Назад возвращается он совсем сумрачный и дня два не говорит ни с кем ни слова, только старательно чистит лошадей. Почти такая же сцена происходит у старушки, при получении оброков с крестьян. Является к ней горничная и докладывает: Старушка идет в прихожую.

знакомства сосновый бор анна повар

Пожилой крестьянин, высокого роста, с большой седой бородой, в руках черная поярковая шляпа, раболепно дожидается барыню. Грубый серый кафтан его подпоясан полосатым кушаком, шаровары крашенинные светло-синие; поверх лаптей ноги обвиты онучами и перевиты накрест плетенками.

При появлении барыни-старушки, мужик кланяется в ноги.

знакомства сосновый бор анна повар

Как я не люблю этого! Староста встает и боязливо прикладывается к руке. Иона Матвеич не заставляет себя ждать, спускается сверху и, мельком взглянув на старосту, быстро проходить. Иона Матвеич, оставшись один, тотчас же, как бы перерождается. Староста достает из-за пазухи тряпку, завязанную узелком, развязывает и подает одну ассигнацию. На подмогу десятскому является рассыльный. Старосту же вытаскивают и ведут под руки наверх, как архиерея; на лестнице еще долго слышны крики: Закусив и выпив, Иона Матвеич успокаивает еще раз старушку и затем отправляется выбивать остатки.

После нескольких ударов розог, несчастный староста опять начинает кричать: Мужик снимает лапоть и достает из него еще маленько: И так повторялось раз пять или шесть. И такое вышибание оброку было повсеместное. Целый день приводились в суд старосты и раздавались их крики: Поездка в Петербург и возвращение в деревню.

Через два года подошло и мне время отправляться в Петербург. Задолго я узнал об этом, и больше всего пугала меня мысль, расставанья с нянькой.

Это мне казалось до того невероятно страшным, что я просыпался по ночам, плакал, звал няню и говорил ей: Настал день отъезда; хотя я ехал вместе с родителями и братьями, но все-таки разлука с няней для меня была тяжела, так как я любил ее больше всех и.

знакомства сосновый бор анна повар

Перед самым отъездом, когда все сборы кончены и все одеты по-дорожному, мы сбираемся в зало. На папаше надета синяя, суконная коротенькая шубка на вате. На шее пестрый шерстяной шарф, через плечо толстая, из желтой кожи сумка, в которой помещается пачка мелких ассигнаций, для уплаты почтовых прогонов, медь, серебро и большой дорожный складной ножик с обломанным кончиком. Как я папашу начал помнить, так и этот ножик. Боже мой, сколько у меня с братом Алешей было хлопот и страху, когда взяв зачем-то с письменного стола ножик, мы сломали конец; как мы перетрусили, чтобы не сказать больше!

Сколько ни бились мы, а не избегли отцовского гнева; папаша узнал и крепко потряс нас обоих за уши. По старинному обычаю, папаша предлагает присесть. Садимся — кто куда успел; посидевши несколько секунд, все встают и начинают креститься и молиться, после чего идет общее прощанье; я прильнул к няньке, от которой едва-едва отняли.

Прощаться собралась вся дворня и много народу из деревни. Они целуют нам руки и плечи, приговаривая: Мальчишек из деревни полон двор, все знакомые лица, каждого знаешь по имени, с каждым шалил и играл. Вон тому, что прячется за материнский сарафан, я еще должен остался двадцать бабок; он искоса на меня поглядывает, улыбается и сосет рукав грязной рубашки; другому, перед отъездом, я попал в ногу из самострела, и он хотел было жаловаться на меня папаше, да почему-то отдумал; у третьего закинул кожаный мячик: А собак-то, собак сколько бегает, со всей деревни: Все они, по-видимому, очень озабочены, усиленно шныряют под экипажем и между лошадьми, высунув красные языки, и старательно чего-то ищут; две из них уже успели разодраться.

Ощетинив шерсть и поднявшись на задние лапы, они уперлись передними друг в друга и яростно, с пеною у рта, хрипло ворчат. Кругом лай, вой, плач детей, баб, все слилось вместе и образовало порядочный шум. В этот знаменательный день он имеет солидный вид: Поликарп едет только до Любца, откуда должен возвратиться верхом, экипаж же идет на проход до железнодорожной станции Валдайки, на перекладных, так как из Любца идет почтовая дорога.

В тарантас запряжена тройка гнедых, хотя и небольших, но крепких лошадей. Коренная, должно быть недовольная тем, что повод подтянут слишком высоко, беспрестанно мотает головой: Правая пристяжная, опершись мордой о конец дуги, бойко водит ушами и как будто переговаривается с коренной о предстоящем пути.

Левая что-то пригорюнилась, подогнув правую заднюю ногу, она точно раздумывает о том, скоро ли кончится нагрузка экипажа? Поликарпу услужливо помогает Мосей; он остается дома, а потому одет по-домашнему, в серенькой тиковой свитке, местами запачканной дегтем и в стареньком картузе на затылке. Мосей, кажется, уже успел пропустить стаканчик, и вероятно поэтому усиленно моргает левым глазом. Между ними идут вполголоса разговоры: Мосей берет под уздцы пристяжную, мызгает и подает вперед; постромка натягивается и дергает экипаж; слышатся крики: Разговаривающие оба притихают и продолжают уже чуть не шепотом: Мамаша не сразу уселась; вещи так неловко уложены, что многое пришлось перекладывать; Варюша долго выдергивала и поправляла мешки и коробки, так что папаша не утерпел, чтобы не закричать: Отец поднимается на подножку, хватается за край дверцы и, нагнувшись немного во внутрь экипажа, быстро подправляет под сиденьем подушку, толкает под бок другую и затем разом грузно опускается.

Тарантас порядочно наклоняется на его сторону. Василий Василич, как ты на меня налегся, совсем бок отдавил! Меня садят в середку, я прошусь на козлы. Няня стоит в нескольких шагах и не спускает с меня глаз; слезы текут по ее смуглому морщинистому лицу.

Обхватив правой рукой живот, левой же, вместе с платком, зажимает рот, желая заглушить рыдания. Горько качает она головой, и что-то шепчет про себя: Мамаша, как бы ревнуя нас к ней, сердится и кричит: Уж, кажется, довольно было времени нацеловаться.

Я уткнулся в подушку и стараюсь более не глядеть на няню. Мужики, бабы, дворовые, большие и малые, все низко кланяются, все желают счастливого пути. Мальчишки бегут и провожают за деревню, а некоторые из них, далеко впереди, треплют во все лопатки, не смея оглянуться назад, чтобы не потерять напрасно времени; им хочется заблаговременно добраться до дальнего отвода, что в конце поля и отворить его, конечно, в надежде получить на пряники.

Когда мы их стали проезжать, у меня так сердце и сжалось; так и выскочил бы я к ним и побежал бы с ними обратно.

Казалось, не надо мне ни хорошего платья, ни сапог с красными сафьянными отворотами, ни варенья, ни пирогов; няню, няню хочу видеть, с ней хочу остаться, не хочу ехать в противный Петербург! Но делать нечего; надо покориться. Увидав в первый раз железную дорогу, я был поражен, никак не предполагая увидать такие узенькие железные полоски.

Мне думалось, что вся дорога покрыта железными листами и по ней катаются тяжелые тарантасы. Мне было семь лет, когда я в первый раз увидал Петербург. Первоначально жизнь наша в Петербурге была спокойная, раз была она нарушена тем, что брата Сережу папаша высек за леность; при этом отцу помогал брат Коля, Сережа уже был тогда довольно большой, учился в корпусе, и папаше трудно было бы справиться с ним одному. Я от страха помню убежал и спрятался в угол, чтобы не попасться отцу на глаза, так как знал очень хорошо, что в эту минуту папаша и меня высек бы кстати; он никогда не считал это за лишнее, при моей лености.

Проучившись зиму дома, очень плохо, я поехал летом вместе со всеми братьями обратно в деревню. Не знаю, с чем может сравниться та радость, с какой подъезжаешь к дорогим родным местам после долгой разлуки, мне кажется, этих минут невозможно описать. Как сейчас вижу, няня, запыхавшись, бежит к нам навстречу, платок с головы ее свалился по дороге, волосы растрепались, но она этого не замечает, а только одного за другим судорожно хватает нас, обнимает, целует и причитывает: Рассказам и радостям нет конца.

Затем уводит к себе в коморку; тут уж она вполне наслаждается: Несколько дней затем отдавались нам в полное распоряжение. Мы целые дни ничего не делаем, занятий учебных.

Спустя некоторое время, папаша начинал поговаривать: По летам нанимался нам молодой учитель наш Михайло Викторович. Он должен был наблюдать за нашими занятиями, которые происходили наверху и продолжались ежедневно, три часа, от 9 до Но что это было за учение, смех. Мы боролись, шалили, разговаривали; учитель нисколько не препятствовал этому, а иногда и сам участвовал в борьбе; но достаточно было заслышать или голос, или кашель отца, как немедленно садились за книгу, затыкали уши и принимались громко читать.

От чистого истока в прекрасное Далёко, В прекрасное далёко я начинаю путь. Слышу голос из прекрасного Далёка, Он зовёт меня в чудесные края, Слышу голос, голос спрашивает строго - А сегодня что для завтра сделал я? От чистого истока в прекрасное Далёко, В прекрасное Далёко я начинаю путь.

Я клянусь, что стану чище и добрее, И в беде не брошу друга никогда, Слышу голос, и спешу на зов скорее По дороге, на которой нет следа. Увы, милая Кира, морозы сильные в Харькове, со снегом по пояс, нас побаловали лишь несколько дней, сейчас снова плюсовая температура, и прекрасный белый снег преврящается, увы, в мокрую грязь.

Рад, что, хоть у Вас, а Сибире, настоящая зима, и снежное настроение. Кира с Алтайского края: У нас разница 3 часа. Природа преподносит сюрпризы в средней полосе. У нас тоже потеплело до -7 С днем. Мороз и солнце - день чудесный. Признательна Вам за понимание и общении. Мои лучшие Вам пожелания и добрые слова впридачу! Так это Вы где-то недалеко сейчас живёте от того места Западной Сибири, где я два месяца в тайге кормил комаров и мошку в тайге, получается?

Ну, это было между Сургутом и Кагалымом? А, вообще, география - не самое моё сильное место. А школе, помню, весь класс с меня смеялся в 7 классе, когда училка по географии попросила на карте показать Италию.

Уже весь класс хором скандирует "Сапог! Пора, красавица, проснись дальше не помню В прошлом году, считай, ни разу, не произносил,- всю зиму, практически, плюсовая погода была, без снега. В эту зиму лишь, с недельку, такая погода была, зима побаловала. А ведь, раньше в Харькове, помню, в школьные годы, нормальные зимы были, со снегом и морозом всю зиму.

Всю зиму в нашем харьковском сосновом Григоровском бору с горок на санках и лыжах катались, в хоккей клюшками во дворе играли, или шайбой, или мячом, без коньков, правда. Ну, кроме зимы, в футбол играли до поздна, пока уже и мяча не становится не видно, или в том же бору сосновом там, два футбольных поля, с воротами, былиили рядом с домом, на асфальте спортивной площадки от завода "Свет Шахтера" сейчас все пришло в упадок, всё сетки площадки растащили на металлолом, и гаражей люди там понастроилиили на настоящем стадионе "Смена" на проспекте Постышева у меня, в метрах от дома.

Ну, если, Кира, ездили Вы в Харькове от метро "Холодная гора", или от старого Цирка, на Баварию, то по левую сторону видели этот стадион. Помню ещё походы в детстве в малюсенький Старый Цирк Харькова, недалеко от Южного вокзала, особо запомнились, слоны, играющие в футбол, клоуны смешные, и обезьяны дрессированные, ну, и медведи.

Главная - ГАПОУ НПО НСО «Профессиональный лицей №66»

Ну, тогда я совсем маленьким был, мне Старый Цирк казался большим. А чего Вы, милая Кира, не зашли на мою кухню, где я рассказал о реальном чуде, как я познакомился на Литсайте с прекрасной писательницей, директором сельской школы Ренатой Юрьевой из Ваших краёв - из Новосибирской области в материал: Спасибо за интересный экскурс по Харькову. На Холодной горе бывала с мамой. Там большой ранок был, мама лисички или рыжики покупала.

Там всегда более холодно. В цирке бывала непременно. Мы с родителями каждое воскресенье утро начинали с плотного завтрака: На электричке уезжали в Харьков из Мерефыи возвращались только вечером. Культурная программа выходного дня.

На вокзальной площади выстраивалась очередь за пирожками с ливером, а потом. На Литсайте меня нет, оттого не читала. Ну, первые 10 лет жизни прожил я, как Вам уже говорил, в самом Центре Харькова, недалеко от Вашего места работы, на Короленко - в начале Пушкинской, в каких-то метрах, и от нашего театра. Шевченко, тоже не больше метров, ну, можетчерез скверик.

Жили тоже очень бедно, но питались хорошо, по причине того, что моя мама Аня - повар 5 разряда, всю жизнь проработала в ресторанах поваром, в начале, во времена моей жизни маленьким, в Центре Харькова, в ресторане "Горка" от Пушинской метров спуститься вниз, в противоположную сторону от Театра Шевченкозатем её подруга, зав. Какой-то кусочек мяса, Дина маме постоянно подкинет, поэтому каждый день у нас вкуснейшие мамины борщи были, с мясом.

Ну, настолько вкусные борщи мама Аня готовила, что обедающие во внутренней столовой ресторана рабочие ресторана, водители, часто покупали несколько порций маминого борща, чтобы и с собой в стеклянных банках домой взять.

Наша программа выходного дня родитель Адам любил весь день или спать дома, или сидеть в читальном зале библиотеки Короленко, с нами, детьми, не любил возиться, типа, не мужское это делобыло с мамой и сестрой Валентиной идем, или в парк Шевченко, гуляем по парку, а потом идём в зоопарк зверюшек смотреть, или едем в парк Горького на детскую железную дорогу, едем на ней в Лесопарк.

А если не туда, то катаемся на атракционах в парке Горького, и на подвесной дороге, туда - обратно. Хотя, ещё, по выходным дням, уже всей семьёй, бывало, выбирались на природу в Покотиловку под Харьковом, или, если жарко - на речку на Журавлёвский пляж.

Очень худенький я был до начальной школы включительно, хотя мама и кормила нас хорошо в семье. Настолько худенький, что часто мне взрослые говорили: Ну, только первая поездка на море в Гурзуф, на артековские пляжи спускались от дома, где жили на горе над Гурзуфом, пешком, через виноградники к тем пляжам Артека, крайним, которыми лагерь не пользовался преобразила меня потом уже, до распада Союза объездил весь Ваш Крым, вдоль и поперёк.

Очень благотворно на меня море тогда подействовало. Во-первых, совсем, после моря, я перестал мёрзнуть, во-вторых, научился хорошо плавать на море, и уже на Холодной горе, когда жили, пропадали мы с хлопцами в жару летнюю на нашем Баварском водохранилище, за бором, недалеко от Меховки фабрикиперед Баварией.

Да, и надоело мне быть худеньким и слабеньким, накачал конкретно мышцы так, что на районных соревнованиях, когда в нашей 28 школе в Карповском саду, собрались все девятиклассники всех школ района на трехдневные, типа, военные сборы с нашими военруками школ, "сделал" всех девятиклассников района и в подтягивании на перекладине, и в кроссе на километр, и на стометровке, и в прыжках в длину, о чём информацию вывесили военруки в, типа, стенгазете военных сборов.

Ну, до распада Союза в школах такие были для всех мальчиков, после 9 класса, когда сезжались все девятиклассники района в какую-то школу, в 28 школе все спали на раскладушках в спортивном зале. А про чудеса, Кира, на Литсайте, реальные, а не игрушечные, я и здесь материал разместил.